А. В. Скобелев, С. М. Шаулов «Наш Высоцкий»

обложка
490 рублей.

шт.

О книге
Об авторе

Эта книга, как всегда у нас, — о нём. Но — уже и о нас. Её разделы — это разделы нашей жизни в течение тридцати с лишним лет. Наше соавторство продолжается и тогда, когда мы пишем каждый о своем, внешне самостоятельно намечая для себя предмет, дискурс и манеру его рассмотрения. Благо, Мир Высоцкого оказался неисчерпаем и проникнут таким единством живого Слова, что, и расходясь, мы неизбежно и постоянно перекликаемся и встречаемся. Возможно, это не так заметно, когда статьи рассеяны в разных, не всегда пересекающихся изданиях, поодиночке и под одной фамилией представляя завороживший нас феномен. Но и тогда мы чувствуем присутствие друг друга, как в первых наших сочинениях, словно мы — «спиной к спине у мачты…».
Собирая под свою обложку разрозненные статьи, эта книга, как нам хочется надеяться, дает и читателю возможность почувствовать эту общность.

А. В. Скобелев, С. М. Шаулов
2012 г.

 

По мотивам одного интервью

 

Преамбула, предваряющая этот сомнительный жанр, конечно, должна содержать оправдание как произнесенного в прошлом, так и желания это прошлое подправить. Но всё уже задолго до нас, как минимум, объяснено, а значит, почти оправдано. Текст же со следами устных импровизаций искушает вмешаться, поспорить, а то 
и позубоскалить над собой. Итак, если я кого ругал, — дальше знаете, — но этого, точно говорю, не было, а вот если о чем-то/ком-то умолчал, простите: впопыхах не то еще бывает… Читайте!
С. М. Шаулов

К. У.: Сегодня нам посчастливилось встретиться с [тут я делаю цензурную купюру] Шауловым Сергеем Михайловичем. Здравствуйте.
С. Ш.: Здравствуйте, Кристина. Ваше представление чрезвычайно лестно для меня, но я знаю много людей, более меня достойных так называться. Вот хоть мой друг и соавтор Андрей Скобелев, без которого я едва ли вступил бы на этот путь, да и всё высоцковедение в чем-то было бы существенно иным [какая жалость, что я ничего этого не сказал! Но теперь я это говорю и прошу прощения и у моего друга, и у многих 
и многих друзей и коллег за то, что не среагировал сразу].
К. У.: Расскажите, как зарождался Ваш интерес к Высоцкому?
С. Ш.: Думаю, как у многих, в детстве. Я рос под Высоцкого, лет с пятнадцати уж точно, это была провинция, и — глубокая. Многие друзья были увлечены этими песнями, поначалу мы не выделяли Высоцкого из общего потока, скажем так, неформальной песенной культуры. Потом появились имена. Слышали о нем разное и смутно себе представляли, кто это… Позже мне как формировавшемуся филологу стало интересно, что это за явление. Это был единственный автор, которого я знал, тогда, во всяком случае, наизусть практически всего. Всё, что слышал. И меня самого волновало и тревожило: а что это такое во мне, с художественной ли, с этической точки зрения. 
К. У.: Расскажите о себе, кто вы по образованию, какой ВУЗ вы закончили?
С. Ш.: Я — филолог-германист, закончил Кубанский государственный университет, потом учился в аспирантуре в Воронеже, защитил диссертацию. Собственно, у меня обе диссертации по немецкой литературе, поэзии, философии. 
К. У.: Вы часто бываете за границей или ездите по России с докладами о Высоцком (конференции, семинары)?
С. Ш.: Нет, за границей не выступал. А по России, конечно, приходится ездить. Конференции по Высоцкому почти всегда международные. 
У него широкий круг исследователей за рубежом. Вот, не далее, как в начале сентября (2011), в Воронеже, была очередная конференция. Приезжал американский ученый Энтони Куэлин с докладом об отрицании в лирике Высоцкого, было очень интересно. Из Швеции приезжала Ваша однофамилица, которая там живет, — Светлана Уварова. У нее доклад был о времени в художественном мире Высоцкого. Тоже вызвал широкий резонанс.
К. У.: Расскажите, что это за область знания: высоцковедение? Расскажите о своих публикациях.
С. Ш.: Высоцковедение так же, как пушкиноведение, достоевсковедение и так далее, — отрасль науки, занимающаяся творчеством одного поэта. Конечно, — во всех его внутри- и внелитературных отношениях. Особенность Высоцкого в том, что он при жизни практически не напечатан, но все его знали вживую, в живом голосе, а когда он умер, возникла проблема текстологии: одни и те же тексты на разных фонограммах часто не совпадали. Какие варианты печатать? Что, собственно, исследовать? Поэзия ли это вообще? Было очень много споров и сомнений, многим просто хотелось представить его как фольклорного певца-исполнителя. Мы тогда с моим другом и соавтором Андреем Скобелевым [по его настойчивой инициативе! после публикации ряда статей] написали первую монографию, — 
она оказалась первой, вышла в 91-м году, — где показали Высоцкого-поэта. Мы заведомо писали чисто филологическую работу, и нам это было важно. И важно, что нам уже было на что опереться, — Андрей Евгеньевич Крылов провел тогда необходимую текстологическую работу, разработал принципы выявления окончательной авторской редакции текста, издал двухтомник произведений поэта. Мы цитировали уже это издание. На этом, собственно, разговоры о том, поэт ли это, — прекратились. Сейчас литература о Высоцком трудно обозрима, о его творчестве пишутся и защищаются кандидатские и докторские диссертации. Высоцкого изучают в школах. Нашу книгу еще помнят, цитируют. Десять лет назад в издательстве БГПУ вышло ее второе, дополненное, издание. С Андреем Скобелевым мы иногда и сейчас пишем в соавторстве, хотя у каждого образовались свои интересы. В этом году я выпустил книгу — небольшую, посвященную одному стихотворению Высоцкого.
К. У.: Что это за стихотворение?
С. Ш.: «Упрямо я стремлюсь ко дну, Дыхание рвется, давит уши…» Оно очень длинное, философское. О внутреннем перерождении человека. Я делал о нем доклад на последней конференции. Именно тогда я сказал о том, что Высоцкий последний национальный поэт. Национальная литература — это явление историческое вообще. Литература не всегда была национальной 
и сейчас, в общем, много литературы не национальной. Национальная русская литература начинается с Пушкина [вот, тянут тебя за язык! Ну, конечно, раньше, уж с Аввакума где-нибудь, Пушкин — это вершина, к ней еще подняться надо, а Ломоносов, Радищев, Державин — не национальные разве?! Воля Ваша, доктор, тут Вы ляпнули по полной программе. Бедные студенты! Надеюсь, они этого не слышали] и заканчивается Высоцким [ну да, вот это я хотел сказать: соразмерные величины на подъеме и на исходе], пока, во всяком случае, так это выглядит.
К. У.: Хочу узнать о книгах, написанных Вами. Как правило, откуда набирается материал?
С. Ш.: Книг у меня немного. А пишутся они из интереса личного, естественно, из опыта внутренней жизни, — литература помогает его осознать и сформулировать, она ведь и есть попытка понять человека. Потому ведь и читать приходится, вживаться в то, что читаешь, осмысливать как-то. То есть, когда меня спрашивают о профессии, я говорю, что умею читать, писать и рассказывать. Какая-то работа по этому поводу происходит, внутри сознания. Она не всегда контролируется, но не отпускает. 
К. У.: Давайте перейдем ближе к Владимиру Высоцкому. Как прошло его детство? Отразилось ли оно на творчестве? 
С. Ш.: Конечно, отразилось. Чтобы это понять, надо послушать его песню «Час зачатья я помню неточно…» — «Балладу о детстве». Нам сейчас трудно представить себе это военное детство, послевоенное отрочество. Атмосфера была, конечно, совершенно другая. Люди чувствовали жизнь совершенно по-другому. Все это даже в языке Высоцкого чувствуется. Тот язык, который он создал… У меня сразу было ощущение: этим языком говорил мой дед, поэт сделал его языком поэзии, это огромная работа, внутренняя, над языком. Послушайте Бродского, как он говорит о языке, 
и в частности о Высоцком: смерть Высоцкого — невосполнимая утрата для русского языка. Высоцкий, безусловно, один из творцов языка.
К. У.: Расскажите о воспоминаниях из детства Владимира Высоцкого.
С. Ш.: Что сказать о его детстве... Во-первых, это очень чувствительный мальчик. Известен случай: отец Высоцкого служил в Германии, и Володя поехал после войны к нему туда. Начал ходить в школу в небольшом немецком городке. Отец Высоцкого был офицером и выезжал на охоту. 
И то ли косулю, то ли кабана, — животное какое-то, — убили и принесли домой. С Володей, когда он увидел это, случилась истерика: он бросился на отца, кричал «ты убийца!». Это его потрясло. И, надо сказать, в поэзии Высоцкого многократно встречается мотив охоты. Он всегда очень трагический и драматичный. И вот это ощущение сочувствия, сопереживания всему живому… Стихотворение, о котором я написал книгу, оно тоже об этом. В том числе. Там происходит такое погружение в стихию жизни, вниз, к ее началу, к тождеству всего живого, и в конце там: «Похлопал по плечу трепанг, Признав во мне свою породу, — И я — выплевываю шланг 
И в легкие пускаю воду!..»
К. У.: Расскажите о символичности этого стихотворения Высоцкого.
С. Ш.: Вы знаете, это стихотворение достаточно необычно, своеобразно. Во-первых, оно, в отличие от большинства его произведений, написано не для песни, это большое философское стихотворение. Оно сразу так позиционируется — как философская лирика, а речь идет о некоем, как бы реальном, но на поверку оказывающемся в общем-то символическим, погружении аквалангиста, который решил дойти до дна и не возвращаться. И вот по ходу этого погружения, оно оказывается в контексте таких стихотворений, как «Ныряльщик» Шиллера («Кубок» в переводе Жуковского) или «Во всем мне хочется дойти До самой сути…» Пастернака. То есть погружение как познание, это мотив очень старый, собственно, тысячелетней давности, и Высоцкий к нему прибегает, давая проекцию события изнутри, из-под поверхности океана. Но у него это погружение как бы отменяет эволюцию всего живого, и приходит к тому пункту, где собственно божественное начало еще едино, не разъединено на формы и субстанции. Трепанг — 
это морской червь, в стихотворении он как бы пример элементарности живого существа, еще не прошедшего путь эволюции. Здесь вспоминается, конечно, державинское: «я червь, — я Бог». 
Державин — «старик», который успел «заметить» и, «в гроб сходя, благословить» пушкинское поколение, — осмысливает ситуацию человека в мире в русле традиции, развивавшейся в немецкой мистике и в поэзии барокко, но — уже в русской речевой стихии. Он называет себя «связью миров» и «крайней степенью вещества», что означает высший уровень развития вещества, за которым начинается мир духовный. Вот поэтому — 
«Я средоточие живущих, Черта начальна Божества». Но вещество это прах, смерть, а Божество — это вечная жизнь. Вот это соединение полярных крайностей в человеке занимало мистиков и поражает Державина. 
У него это — онтология, он говорит: таков человек, — «Я телом в прахе истлеваю, Умом громам повелеваю — Я царь, — я раб, — я червь, — 
я Бог!» И в этой онтологии жизнь человека предстает угодным Богу переходом через «смертну бездну»: «Чтоб дух мой в смертность облачился», — 
то есть в это самое «вещество», — «И чтоб чрез смерть я возвратился, Отец! — В бессмертие Твое». 
Но Высоцкий в чем-то даже ближе к традиции мистиков: они требуют от человека деяния, поступка, выражающего волю к такому возвращению. Погружение героя и предстает, в конечном счете, таким поступком. И, дойдя до точки равенства трепангу, впустив в легкие воду (у трепанга — водяные легкие), он продолжает быть носителем речи, обретая прерогативы божественной субстанции. Стихотворение заканчивается: «Сомкните стройные ряды, Покрепче закупорьте уши:», — то есть не слушайте ничего, не обращайте внимания на мир, отрешитесь от общепринятых представлений, — «Ушел один — в том нет беды, Но я приду по ваши души!». И это уже пророчество второго пришествия по христианской модели, он как бы фигуративно представляет собой Бога, умирающего и воскресающего. Вот это подражание Христу — мотив древний. Он проходит через всю мистику Средневековья, Эпохи Возрождения, 17 века и т. д. В идеологической, церковной жизни он до сих пор обсуждается: как человеку жить в подражании Христу.
[Опустим парочку вопросов, далеких от компетенции интервьюированного, и обратимся — к забавному, исходившему, кажется, от американского друга интервьюера. Ах эта современная молодежь! Всё-то они воспринимают всерьез!]
К. У.: Откуда взялась нелюбовь Владимира Высоцкого к Мао Цзэдуну?
С. Ш.: Вообще, к Мао в народе отношение было несколько несерьезное. Ну, а где-то в 60-е годы у нас дошло ведь дело практически до войны с Китаем. Это не прибавляло симпатий, конечно. Особенно, если учесть освещение событий в советской прессе. А 60-е годы это та пора в эволюции Высоцкого, когда он еще в основном весел, «врун, болтун и хохотун», как написал он в одной песне. Когда речь заходит о Мао, я неизбежно вспоминаю, — так он пел, или мне так запомнилось? — «Ма-ма-Цзэдун — большой шалун, Он до сих пор не прочь кого-нибудь потискать, — Заметив слабину, меняет враз жену, — И вот недавно докатился до артистки». Очень веселая песня. «А ну-ка встань, Цин Цзянь, а ну талмуд достань…» Отдельный вопрос — смеховая культура Высоцкого. Она, конечно, глубинно-народная. В одном из предсмертных стихотворений он пишет: «Общаюсь с тишиной я, Боюсь глаза поднять, Про самое смешное Стараюсь вспоминать». Там же: «Вы — втихаря хихикали, А я — давно вовсю!» Это смех человека задержавшегося на последней ступеньке жизни, оглядывающегося и смеющегося надо всем. 
Высоцкий, при всей его экспрессивности, поэт очень интровертный, обращенный в себя, последние 10 лет он понимал, что умирает, и чувствовал, как умирает. Вообще, такого поэта, который так настойчиво 
и пристально размышлял бы о смерти, в России этого времени больше нет. А с этой позиции, жизнь, конечно, предстает абсурдной, и вот вся эта советская действительность, а там за кордоном она еще смешней — там Китай тогдашний с его «культурной революцией»... Все это вызывает смех. Смех вовсю, смех надо всем, несмотря ни на что. Смех как бы сверху вниз. Здесь великая литература смеется над тем, во что превратилась вся эта «жизнь народная».
К. У.: Расскажите об особенностях голоса Высоцкого.
С. Ш.: Надо сказать, что голос его менялся: поначалу это был обычный голос молодого человека, но впоследствии стал вырабатываться этот всем известный «охрипший баритон», как сказал Окуджава. Сам он сказал о своем голосе: «Отчаянием сорванный». И опасался, что его пение после смерти современными средствами науки превратят в «приятный фальцет», то есть сделают приемлемым, удобным, продажным, наконец. Действительно, уникальный голос: он как будто бы хриплый и грубый, но если вы попробуете подпеть какие-нибудь мелодии, ну скажем, «Вдоль обрыва по-над пропастью…», — обнаруживается уникальный диапазон. Это, по крайней мере, две октавы [да простят меня музыко-высвоцковеды!], которые берутся с каким-то невероятным напряжением, и это видно, когда он поет, эти вздувающиеся на шее вены, — видно какого труда это стоит. Голос все время в работе, все время используется на пределе, просто огрубевшие связки, наконец.
К. У.: Сергей Михайлович, что Вы сказали бы еще о Высоцком, на что особенно обратили бы внимание наших слушателей, что Вам кажется важным?
С. Ш.: Я довольно тесно общался с некоторыми людьми, которые видели Высоцкого: снимали, записывали интервью. Очень приятная встреча и знакомство состоялись недавно с Валерием Кузьмичом Перевозчиковым. Это первый журналист, взявший интервью у Высоцкого для Пятигорского телевидения. И с тех пор в общем, его жизнь так и осталась посвящена изучению биографии Высоцкого. И по этому интервью, которое я прослушал, 
а также по другим впечатлениям, я бы хотел сказать о том Высоцком, которого масса как бы не знает. Это очень деликатный и интеллигентный человек, образованный очень, с внутренней культурой. Первое мое впечатление, когда я стал анализировать его стихи, — я не мог поверить своим глазам, своим ощущениям: в них открывались ассоциации, которые трудно было предположить. Я попросил Нину Максимовну, маму Владимира Высоцкого, прислать мне список книг, которые были в его в библиотеке. Она прислала 10 страниц текста — выборочный список книг, замечу, это уже большой список сам по себе, у него огромная библиотека. И когда я прочел этот список, мне стало понятно: это то, что я мог бы назвать библиотекой филолога. Она во многом схожа с моей, с тем, что стоит на моих полках. И я понял, что мы складывали впечатление о Высоцком по тому, как мы его слышали. А в этом свою роль играла подчас сама неофициальная, в чем-то оппозиционная, иногда фрондёрская атмосфера вокруг его пения, это пленки магнитофонные, тысячу раз переписанные, друг другу переданные... этакий вагант с гитарой за спиной, бродяга, слушающий народ и за народ говорящий. А на самом деле это еще и кабинетный человек — читатель, который очень многое всерьез изучает и творчески усваивает. Я получил неожиданный результат, когда стал читать его под типологическим углом зрения, то есть — меня интересовало, что именно из этого он усваивает, тип его творческого мышления. Когда это слышишь — одно. А вот когда начинаешь раскладывать слова, анализировать мотивы и прочее, то начинаешь теряться — откуда это могло взяться? И когда я стал об этом говорить, многие коллеги, которые тем же вроде занимались, стали спрашивать: А откуда это может быть? Я говорю: вы специалисты по русской литературе, вы скажите мне — откуда. Понимаете, Высоцкий одним своим явлением заставляет что-то перепроверять и уточнять 
в привычной как будто истории русской литературы. А ведь из этих глубин — 
его язык, — наш родной язык, в отличие от современного новояза, он донес его до нас, он над ним работал. Мне стало ясно, что на самом деле мы просто не знаем этой работы. Вот кстати опять вспоминаю Бродского, который говорит, что ему пение Высоцкого даже мешало, потому что оно как раз 
и скрадывает ту огромную работу которую он проводит с языком.
Высоцкий — глубокий поэт и мыслитель.
К. У.: Искренне благодарю Вас, Сергей Михайлович, за столь приятную встречу и интересное интервью. Всех благ. До свидания!
С. Ш.: И Вам спасибо. До свидания.